Этот обзор посвящен книге, названной именем года, который недавно ушел в историю - книге о 1984 г., написанной английским писателем в 1948-1949 гг.

Социальный и политический строй, идеология, язык, образ жизни будущей "Аэрополосы № 1" описаны в ней подробно, систематично и резко сатирически, что позволяет назвать книгу негативной утопией³, а поскольку речь в ней идет о ближайшем будущем - отнести ее к области футурологических спекуляций.

Действие книги происходит в Англии в 1984 г. и, сравнивая описанное с реальностью, английские футурологи пишут что от других книг о будущем эта книга отличается двумя особенностями:

а) это на редкость несбывшееся пророчество;

б) это беспрецедентно авторитетное пророчество,

Второе - на первый взгляд - не должно бы вытекаю из первого, однако мы увидим, что здесь есть необходимая связь. Уязвленные такой несправедливостью западные футурологи нетерпеливо ждали момента, когда само время опровергнет еретический текст. Но чем ближе придвигалась действительность к зеркалу, которое направил на нее художник, чем очевиднее становилось искажение, тем охотнее гляделись в это зеркало читатели, некогда воображаемый год сравнялся, с хронологическим, популярность книги достигла пика⁴.

Этой книге посвящены новогодние номера толстых и тонких, научных и публицистических английских и американских изданий, и в частности спец выпуск журнала "Футурист".

С цифрами в руках его авторы показывают, как грубо ошибся знаменитый писатель относительно Англии. Он изобразил страну с уровнем жизни, сниженным - по сравнению с 1948 г. - на 80%, а в реальной стране этот уровень на 100% повысился. Он описал третью мировую войну в разгаре, а она, слава богу, не началась до сих пор (32), и т.д. и т.п.

Другой критик предпочитает образную аргументацию. "Вот мы живем в нем, Лондоне 1984-го, и где же все это: разрушенные дома, трупы на улицах, дрожащие от голода, холода и страха люди в одинаковых синих комбинезонах, которых то и дело одергивает, подстегивает и поправляет вездесущее око и железный голос телескрина? Разве нас еженедельно собирают на коллективные "двухминутки ненависти", бросают в подвалы Минлюба? Разве наши девушки носят пояса Антисексуальной Лиги, а жены не смеют любить нас, потому что это преступление? Конечно, в нашей жизни есть и ненависть, и ложь, и лицемерие, -но они были всегда, что же тут специфически "будущего", угаданного -и почему этот человек - пророк? Почему его читают даже люди, ничего серьезного не читающие? Эту книгу обожают школьные учителя, потому что ее охотно, не из-под палки, читают дети, И - самое поразительное - над ней думает даже бездумное "телевизионное поколение". Одновременно с этой книгой выпустил свой увлекательный утопический роман "Уолден 2" Б. Скиннер. В его книгу можно играть, по ней можно жить, она легла в основу интересных социальных экспериментов, она даже была бестселлером, но куда ей до популярности негативной утопии, до ее власти над умами и душами читателей."

Футурологи борются с. "ложным пророчеством" и по-другому: они показывают, что книга абсурдна независимо от контролирующих ее реалий, что она логически противоречива. "Будущее в ней прокламировано как убогое и отсталое в материально-техническом отношении общество, а в сюжет вплетена мощная и тонкая техника; телевидение с обратной связью, универсальная система подслушивания, маневренная наблюдающая авиация".

Одним словом, как написано в заголовке одной из статей, "1984 - это год, который никогда не наступит" Между тем, у первых читателей Оруэлла было ощущение, что он наступил сейчас - 15 июня 1949 г. Ни одно художественное произведение, - с досадой пишет футуролог Э. Корннш, не определило представление о будущем так, как "1984". Для большинства людей "1984" - сбылся, хотя Оруэлл ошибся буквально во всех своих предсказаниях. Указание на это не производит на поклонников Оруэлла никакого впечатления: "Ну, значит, сбудется в 1994 г., или в 2204", - говорят они. .Для этих людей Оруэлл - пророк, хотя сама речь его - язык не пророка, а сатирика. Его учитель - не Уэллс, а Свифт" , "1984". вмешался в реальную хронологию, в историческое время, он, - как утверждают теперь его тогдашние западные читатели, "изменил -наше восприятие времени и через него самый способ осознания реальности. Нас охватил такой острый ужас, который не мог относиться к будущему. Мы боялись сегодня, смертельно боялись." И этот страх определил мысль, чувство и поведение англичанина настолько, что стал фактором исторического движения. Фантастический 1984 заменил собою реальный в истории и сознании людей".

Но каковы природа и смысл этой замены реальности литературой? Куда "двинул действительность" английский романист, признававший открыто, что одна из целей его творчества - "подтолкнуть мир в определенном направлении"? Ответить на этот вопрос не так просто. Исаак Дейчер⁵, яростный противник романа, назвал "1984" "сверх оружием в холодной войне". Именно изображенные Оруэллом ужасы Ангсоца родили, по его убеждению, знаменитый антикоммунистический лозунг: "Лучше быть мертвым, чем красным". Также оценивает влияние романа восторженный поклонник Оруэлла английский поэт Вейн: "Я не думаю, что приход коммунизма в Европу задержали два романа "1984" и "Мрак в полдень'' А. Кёстлера. Были еще кое-какие "мелочи", вроде НАТО и экономического возрождения Западной Европы, но я думаю - я это просто помню - вклад этих двух книг был существенным"

Два лидера лейбористов, один - современник Оруэлла, другой - из следующего поколения - высказывают одну и ту же мысль: М. Фут - как историческое обобщение, Н. Киннок - как автобиографический факт.

М. Фут: "Оруэлл, -Кёстлер и некоторые другие писатели благотворно изменили мысль, чувство и поведение англичанина в тоталитарную эпоху". Н. Киннок: "Я человек, сделанный Оруэллом. Я читал его с детства и в порядке, обратном тому, в каком писались его книги. Сначала "1984" - я отчаялся, потом "Памяти Каталонии" - я ожил; наконец "Дорогу в Уайгэн", и я понял, что я социалист и что это навсегда".

Резко настаивает на социалистическом направлении и влиянии текстов Оруэлла Д. Бидл (журнал "Диссент"), ссыпаясь. в основном на книги Оруэлла о гражданской войне в Испании (участником которой был писатель) и на эссеистику последующих лет, особенно того короткого периода, когда Оруэлл был "революционным социалистом", членом I.L.P.⁶ - эту фракцию друг Оруэлла Т. Файвел ретроспективно оценивает как "маленький, очень левый отросток лейбористской партии, чья позиция была подобна мировоззрению нонконформистского священника, захотевшего быть марксистом". Бидл пишет:

"Не он ли боялся, что консерваторы припишут себе победу над Гитлером, приветствовал приход к власти лейбористов, а когда начал их критиковать, то критиковал слева.Вот его известный "ультиматум" бывшим коллегам и соратникам; Бевину, Футу и др.

1. Национализация земли, шахт, банков, административных учреждений (с сохранением собственности в деревне не более 15 акров).

2. Индии - как минимум - статус доминиона.

3. Разница в доходах не должна превышать пропорцию 1:10.

4. Отмена палаты лордов, епископата, наследственных титулов, публичных школ и автономных университетов. (Единственное, что он считал необходимым сохранить, - королевская семья: "Если уж человек должен кому-то поклоняться, лучше пусть это будет живая, но политически бессильная фигура"). Как Оруэлл относился к ренегатам социализма, пишет г Бидл, видно из примера с "красной герцогиней', основательницей консервативной "Лиги за европейскую свободу" (предшественницы "Комитета за свободный мир"; от имени которого Н. Подгорец называет сегодня Оруэлла "неоконсерватором № 1"). На ее предложение войти в Лигу Оруэлл отвечает: "Я не могу связать себя с чисто консервативным учреждением, которое собирается защищать демократию в Европе, но забывает об английском империализме... Я левый и могу работать только среди левых, несмотря (или, может быть, благодаря) своей ненависти к тоталитаризму".

Вместе с тем, Джон Стрэчи, один из современных Оруэллу лидеров лейбористской партии (госсекретарь по безопасности в правительстве 1945 г.), экономист и литературный критик, книги которого были влиятельны в 30-х годах и сыграли свою роль в духовном становлению автора "1984", пишет в своем исследовании 'Задушенный крик": "Дж. Оруэлл был реактивным или, как говорят, реакционным писателем. Само по себе это не достоинство и не недостаток - все дело в том, против чего реакция. Реакция... была очень глубокой: не только против сегодняшнего коммунизма, но и против пяти веков рационализма и эмпиризма, короче говоря, против Просвещения". И дальше об Оруэлле: "Это, несомненно, великий писатель, перо которого сделало его одним из самых эффективных людей своего поколения... но, к несчастью, влияние его "1984" практически в Англии было реакционным в самом узком политическом смысле этого слова. Книга оказалось на руку тем, кого не устраивало лейбористское правительство".

Это - гипотеза, но вот и другой автор, А. Казин, в, ее подтверждение ссылается на мнение "одного рабочего-лейбориста", ответившего (в 1945 г.) на его вопрос об Оруэлле: "Нет, он не наш. Книг его я не .читал, но знаю, что он кончил Итон, а в Бирме служил полицейским". Казин предполагает: "У Оруэлла и у этого лейбориста - разные социализмы..."Для Оруэлла, как для утопических реформаторов и идеалистов XIX в., социализм был не экономической, а моральной проблемой. В этом смысле он был не "один из них", а "один из нас": он лучше знал, против чего он, чем за что. Но по натуре он не был негативистом и глубоко страдал от своего отрицательного знания. как многие из нас, как немецкий социалист, писавший в швейцарской эмиграции: "Ну, вот теперь мы антифашисты. Все анти, анти - как это скучно".

"Не такой, как мы все", - написал в некрологе Артур Кёстлер, и эхом вторят ему все мемуаристы: однокашники, коллеги, соратники Оруэлла по партии, движению, газете, журналу, издательству, литературному -клубу, военному ополчению, антифашистскому радиовещанию. "В отличие от..." - стойкая формула, с помощью которой они пытаются выделить писателя из политического и литературного контекста 30-х и 40-х годов - двух совершенно разных исторических эпох, на которые пришлась его недолгая жизнь. "В отличие от дипломированных специалистов и академических снобов он умел видеть очевидное; в отличие от лукавых и тенденциозных интеллектуалов он не боялся говорить о том; что он видел, и в отличив от большинства политологов и социологов он мог сделать это на ясном английском языке".

На "ясном английском языке" сделал умирающий Оруэлл⁷ вещь для писателя необычную: попытался объяснить, что он хотел сказать своей книгой. Это объяснение не остановило потока упреков ("слева" Оруэлла упрекали в карикатуре на лейбористов, "справа" - в оскорблении Англии), ибо оно не прояснило его классовых позиций. "Мой роман не (курсив Оруэлла) направлен против английской лейбористской партии (я за нее голосовал), но против возможных последствий централизованной экономики. Кроме того, он построен на предположении, что тоталитарная идея живет в сознании интеллектуалов везде: я лишь довел эту идею до логического конца. Поместил же я свой сюжет в Англию, чтобы подчеркнуть, что англоязычные нации ничем не лучше других и что тоталитаризм, если с ним не бороться, возможен везде (курсив Оруэлла). Его приходу может помешать только политика, в которую вернутся .понятия истины и лжи, добра и зла. Это единственное условие мирного благородного будущего, соединяющего коллективизм с интеллектуальной свободой".

Но в публицистике Оруэлла главными врагами социализма оказываются лицемерные социалисты, так же как в его социальной фантастике идеология, отрицающая принцип экономического и социального равенства, называет себя "Ангсоц". Весь мир для Оруэлла был перевертышем. Считая себя социалистом» он не нашел ''ни одного государства, ни одной партии действительно социалистической. "Действительное" же означало у Оруэлла утопическое, живущее в сознании "добрых и слабых", невозможное в мире, где "злые и сильные" хотят и умеют властвовать. "В этом, - пишут сегодняшние единомышленники Оруэлла, - он был похож на неохристиан, которые сомневаются и в божественной природе Христа, и в самом существовании Бога и все-таки остаются христианами". При этом часто цитируется одно из последних высказывания Оруэлла: "Отрицать социализм из-за недостойного поведения социалистов так же абсурдно, как не ездить по железной дороге из-за неприятных кондукторов". "Эти слова, - пишет С. Лейс, - хороню бы напомнить неоконсерваторам и "новым правым", провозглашающим его в дни его торжества и славы своим писателем".

"Оруэлл, везде и всюду подозревавший жажду власти, - свидетельствует его близкий друг Р. Рис, - никогда не понимал, что такое класс, потому что он не понимал, что такое жажда собственности в иррациональных масштабах".

Западные критики-марксисты отчетливо видят ненаучный характер оруэлловской оппозиции капитализму. Она была следствием психологической непереносимости к некоторым явлениям капиталистической цивилизации. Маркс писал, что человечество выйдет к социализму, лишь пережив капитализм. Оруэлл, пишут они из тех дон-кихотов, которые не могут капитализм пережить. 'Эмоциональный импульс социализму был у него, как у всех у нас, - пишет Р. Рис, - следствием непереносимости для английского интеллигента зрелища массовой безработицы в период между двумя войнами и на этом фоне - растущего влияния Гитлера. Наш социализм, помимо нашей вопи, принял форму словесной истерики и поиска живого абсолюта, потому что верить в кого-то всегда легче, чем верить во что-то Оруэлл был уникален; он не потерял головы. У него как будто был иммунитет к застольному социализму, к "революционным" тостам и "диалектико-материалистическим" коктейлям".

Во второй части своего знаменитого антикапиталистического памфлета-исповеди "Дорога в Уайген" Оруэлл обрушивается на "богемный социализм, созданный буржуазией К оккупированный ее эксцентричной элитой".

Есть в жизни и творчестве Оруэлла бросающаяся в глаза закономерность: поступками (сотрудничеством в левых издательствах, журналах, газетах, недолгим пребыванием в лейбористской партии) он защищает "свой" социализм от правых. Слово же. его, особенно слово эссеиста и публициста, роднит его с антикоммунизмом. Все футурологи ч ее кие линии "198" выросли из его политической публицистики и социальной эссеистики 30-40-х годов, но растворены в романной стихии химически чисто, так, что монтажных швов не видно. Современная дискуссия на Западе пытается восстановить эти швы, проявить сквозь художественный позитив популярного романа его идеологический негатив - оруэлловский "социализм-антисоциализм". Подчеркивается, что и "социалистом", и "антисоциалистом" Оруэлл стал одновременно - в Испании. Здесь, в революционной Барселоне, он впервые увидел "живой образ ранней фазы социализма", и этот образ "очаровал и покорил" его; здесь же перед ним впервые встал "кошмарный образ будущего. где вождь или правящая клика контролирует не только настоящее, но и прошлое", - образ "сапога на лице человеческом". Убежденный, что обвинение частей POUM⁸ в сотрудничестве с Франко было "перевертышем" - абсолютной фальсификацией действительности - и пораженный тем. что ни одна газета - ни правая, ни левая - не заметила этой фальсификации, Оруэлл впервые усомнился в возможности исторического прогрессивного движения на основе выяснения истины и исправления ошибок прошлого. Но если прошлого нет а есть лишь его демагогические версии, то нет и будущего. "Для меня в Испании в 1936 г. остановилась жизнь".

Внимание и левых, и правых читателей и критиков Оруэлла до сих пор приковано к этой действительно критической точке его становления как писателя и "исторической личности". Он был "почти там" - в обжитом уже идеологией и сатирой пространстве знакомых "анти" - антипрогрессизма, антиутопизма, антисоциализма. Но это "почти" - граница разных измерений. Антисоциалистическая негативная утопия требовала реального перехода на правые позиции или ухода в чистую эстетику. И то, и другое было для Оруэлла личностно - по темпераменту и мироощущению - невозможно (так же как для него писательски невозможно было создание романа, автор, которого уверен, что все остальные - "третьи лица" - духовно примитивнее него и потому прозрачны для его художественного исследования).